Обмен учебными материалами


Боб Саути! Ты — поэт, лауреат 13 страница



Что ожидало их? В ужасный час

Фортуна потешается над нами,

Зато Незнанье утешает нас

И то же было с нашими друзьями

Героям предстояло, как всегда,

Сжечь город, им не сделавший вреда.

Суворов не любил вникать в детали,

Он был велик — а посему суров;

В пылу войны он замечал едва ли

Хрип раненых и причитанья вдов;

Потери очень мало волновали

Фельдмаршала в дни яростных боев,

А всхлипыванья женские действительно

Не значили уж ничего решительно!

Однако скоро грянет канонада,

Какой троянский лагерь не слыхал!

Но в наше время автор «Илиады»

Не стал бы петь, как сын Приамов пал;

Мортиры, пули, ядра, эскалады

Вот эпоса новейший арсенал

Но знаю я — штыки и батареи

Противны музе грубостью своею!

Божественный Омир! Чаруешь ты

Все уши — даже длинные! Народы

Ты покоряешь силою мечты

И славою бессмертного похода.

Но устарели шлемы и щиты;

Монархам ненавистную Свободу

Пороховой теперь скрывает дым,

Но эту Трою не разрушить им!

И я пою, божественный Омир,

Все ужасы чудовищной осады,

Хотя не знали гаубиц и мортир

В оперативных сводках Илиады.

Но я с тобой не спорю: ты кумир!

Ручью не должно с мощью водопада

Соревноваться… Но, порукой бес,

В резне за нами будет перевес.

В поэзии мы отстаем, пожалуй,

Но факты! Но правдивость! Бог ты мой!

Нам муза с прямотою небывалой

Могла бы подвиг описать любой!

Дела героев! Реки крови алой!

Но мне-то как прославить этот бой?

Предвижу — Феб от славных генералов

Известий ждет для новых мадригалов.

О, гордые сраженья Бонапарта!

О, доблестные тысячи убитых!

О, слава Леонида, слава Спарты!

О, слава полководцев знаменитых!

О, Цезаря великолепный дар, — ты,

Доселе в «Комментариях» избитых

Горящий! Всех вас я хочу просить

Прощальным блеском Музу осенить.

Зачем я говорю: "прощальным блеском"?

Затем, что каждый век и каждый год

Герои с новым шумом, с новым треском

Военной славой потчуют народ.

Но тот, кто честно, искренне и веско

Оценит их заслуги, — тот поймет:

Все эти мясники друг с другом схожи

И все дурачат разум молодежи.

Кресты, медали, ленты, галуны

Бессмертнейших бессмертная забава!

Мундиры пылким мальчикам нужны,

Как веера красоткам! Любит Слава

Игрушки золоченые войны!

А что такое Слава? Вот уж, право,

Как выглядит она, не знаю я…

Мне давеча сказали, что свинья

Способна видеть ветер. Это чудно!

Мне говорили, что, почуя ветер,

Свинья бежит довольно безрассудно.

Но полно толковать о сем предмете;

Ведь муза утомилась — видно, трудно

И ей самой писать октавы эти.

Читайте песнь восьмую; как набат,

В ней ужасы осады зазвучат!

Чу! В тишине холодной, тусклой ночи

Гудящих армий строятся ряды,

Железо темной тяжестью грохочет,

И берега и полосы воды

Все ощетинилось, все битам хочет.

Несутся тучи… В небе — ни звезды…

О, скоро дыма мутные громады

Его закроют занавесом ада!

Перед восьмою песней отдохнем…

Ужасное молчанье наступает:

В последний раз не беспробудным сном

Беспечные герои почивают…

Заутра дымом, громом и огнем

Проснувшиеся силы заиграют.

"Ура!" — "Алла!" — десятком сотен ртов

Сольются в смертоносный грозный рев.

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

О, кровь и гром! О, раны, гул и вой!

О, злая брань! О, раны, кровь и стоны!

Все эти звуки оскорбляют твой

Тончайший слух, читатель благосклонный;

Пойми изнанку славы боевой

Хоть украшают именем Беллоны

И Марса эту бойню, но цена

И суть ее во все века одна.

Готово все для страшного парада:

И люди, и знамена, и штыки;

Как лев, наметив жертву из засады,

Готовы к истреблению полки

Стоглавой гидрою, исчадьем ада,

Они ползут по берегу реки.

Пускай героев головы слетают

Немедленно другие вырастают.

Загрузка...

Всегда "en grand"* история берет

События, детали опуская.

Но кто урон и выгоды учтет,

Тому война претит; и я считаю,

Что столько денег тратить не расчет,

За пядь земли сраженья затевая.

Одну слезу почетней осушить,

Чем кровью поле боя затопить.

*В целом, в большом масштабе (франц.).

Хорошему деянью все мы рады,

А славы ослепительный экстаз,

Знамена, арки, пенсии, парады,

Обычно ослепляющие глаз,

Высокие отличья и награды

Кого угодно развратят у нас;

Но, в сущности, лишь воины за свободу

Достойны благородного народа.

Все прочие — убийство! Вашингтон

И Леонид достойны уваженья;

Их подвигом народ освобожден,

Священна почва каждого сраженья,

Священен даже отзвук их имен

Они в тумане зла и заблужденья,

Как маяков Грядущего лучи,

Сияют человечеству в ночи!

Кольцом пожаров полночь озаряя,

Мерцали артиллерии огни;

Как призрак ада, в зеркале Дуная

Стояли тучей пламени они.

Гремели ядра, гулко завывая,

Ударам грома Зевсова сродни,

Хотя любому смертному известно,

Что гром земной страшней, чем гром небесный!

И вот под грохот русских батарей

Пошла в атаку первая колонна,

А мусульмане, грозной лавы злей,

Навстречу им. Смешались крики, стоны,

Солдаты взвыли яростней зверей;

Так, бешенством великим потрясенный,

Во чреве Этны, злобой обуян,

Икает расходившийся титан.

И крик "Алла!" — ужасный, грозный крик,

Страшнее, чем орудий завыванье,

Над берегом и городом возник.

Как беспощадной мести заклинанье,

Он был могуч, стремителен и дик,

Он небо потрясал до основанья,

Он нес погибель каждому врагу:

"Алла! Гроза неверных! Алла-гу!"

С реки на берег двинулись колонны,

И, как трава, легли за строем строй,

Хоть сам Арсеньев — ярый сын Беллоны,

Руководил сей доблестной игрой.

"Господней дщерью" Вордсворт умиленный

Назвал войну; коль так, она сестрой

Доводится Христу — и уж наверно

С неверными обходится прескверно.

Сам принц де Линь в колено ранен был,

А Шапо-Бра — аристократ надменный

В высокий кивер пулю получил,

Но черепа его фасон отменный

Способствовал тому, что не сразил

Легитимиста сей свинец презренный;

Легко понять отсюда вывод тот,

Что медный лоб свинец не прошибет!

Носилки принца Марков-генерал

Велел убрать, минуты не теряя,

Чтоб принц с простым народом не лежал

На поле боя. В корчах умирая,

Кто пить просил, кто жалобно стонал,

Последние молитвы повторяя.

О них не думал бравый генерал,

Пока и сам ноги не потерял.

Выбрасывали пушки и мушкеты

Свинцовые пилюли и плевки.

Кровавое слабительное это

Сметает разом целые полки!

Пугают человечество кометы,

Чума и голод. Очень велики

Несчастья мира, но картина боя

Правдивая затмит все зло земное.

На поле боя поражают нас

Все виды человеческих страданий

Сведенных рук, остекленевших глаз!

Все ужасы жестоких истязаний

Без всяких поэтических прикрас.

Так погибают тысячи созданий,

Иной же уцелеет как-нибудь

И ленточкой потом украсит грудь!

Но я люблю большое слово Слава;

Оно героям в старости дает

На пенсию заслуженное право,

А бардам — дополнительный доход.

В поэзии герои величавы,

Отсюда все — и гордость и почет;

А пенсии, без всякого сомненья,

Оправдывают ближних истребленье!

Передовые приступом спешат

У турок взять одну из батарей,

А ниже по реке другой отряд

Закончил высадку; еще быстрей

Солдаты лезут (так толпа ребят

Бежит навстречу матери своей)

Через окоп и стену палисада,

Храня порядок, словно для парада.

Ужасный бои пылал и грохотал:

Казалось, сам Везувий раскаленный

Губительной картечью клокотал.

Суворов, жаркой битвой увлеченный,

Треть офицеров сразу потерял,

А строгая статистика Беллоны

Нас поучает, что урон такой

Сулит исход решительно плохой.

Но я большую тему оставляю,

Чтоб показать, как мой прекрасный дон

Стяжает лавры, доблестью сияя,

Успехами и славой окрылен.

(Хоть можно бы назвать, я точно знаю,

До сотни тысяч доблестных имен,

Вполне достойных, рассуждая здраво,

Упоминанья в лексиконе славы,

Но предоставлю эти имена

Почтенной разговорчивой газете;

В канавах и в полях найдет она

Трофеи героические эти.

Теперь на них высокая цена:

Но все, друзья, изменчиво на свете:

Случается, что может и печать

Фамилию героя переврать!)

И Джонсона, и юного Жуана

Послали в бой с каким-то там полком.

Они сражались доблестно и рьяно,

Не думая, не помня ни о ком;

Кричали, били, наносили раны

И шпагою, и просто кулаком

И, говоря по правде, заслужили,

Чтоб их обоих в сводку поместили.

Порой идти им приходилось вброд

В болоте мертвых тел и крови черной;

Казалось — ад бушует и ревет

Навстречу им стихией непокорной;

Они упрямо двигались вперед

С отвагою безумной и упорной

И, по телам товарищей своих

Шагая, не слыхали стонов их.

Хоть мой герой впервые был в бою,

Хотя в тумане ночи инфернальной

Труднее храбрость выказать свою,

Чем под нарядной аркой триумфальной,

Хоть он устал порядком (не таю)

И вид имел достаточно печальный,

Хоть он робел и, может быть, дрожал,

Но с поля боя он не убежал.

Оно, конечно, убежать из строя

Не так-то просто, но не в том беда;

И самые великие герои

Выказывали робость иногда.

Под Мольвитцем сам Фридрих с поля боя

Изволил удалиться, господа,

Но все присягу соблюдают свято:

Иной — за совесть, а иной — за плату!

Был мой герой "не парень, а бульон",

Как говорят ирландцы по-пунически.

(Ученый мир недавно извещен,

Что в Карфагене был язык кельтический,

И Патриком доныне сохранен

Дух Ганнибала. В тунике классической

Душа Дидоны в Эрине живет

Так волен думать каждый патриот.)

Ну, словом, был он очень пылкий малый,

Дитя порывов, песен и страстей,

То полон чувства, от веселья шалый

(Иль чувственности — если так верней!),

А то готов с компанией удалой

Все разрушать, что подвернется ей;

Так многие наводят развлеченье

И пользу от осады иль сраженья.

В любви и на войне идальго мой

Намерений благих всегда держался,

А это козырь выгодный: любой

Им от упреков света защищался

И дипломат, и шлюха, и герой,

Всяк на свои намеренья ссылался

Прекрасные, хоть черти ими ад

Мостят уж много сотен лет подряд.

Признаться вам, берет меня сомненье

По части этих адских мостовых;

Я думал и о способах мощенья,

И степени выносливости их

Не поставляют наши поколенья

Достаточно намерений благих

Для их починки; мостовые ада

Напоминают Лондон, думать надо.

Однако к делу. Юный мой герой

Остался вдруг один в разгаре боя;

Так покидают женщины порой

Еще недавно милого героя

По свадьбе через год. Идальго мой

Увидел (не без ужаса, не скрою),

Что он огнем и дымом окружен

И что совсем один остался он.

Как это получилось, я не знаю;

Кто был убит, кто раненый лежал,

А кто, поспешно жизнь свою спасая,

Без памяти от ужаса бежал.

(Сам Юлий Цезарь, я припоминаю,

Бегущих римлян еле удержал,

Когда своим щитом в пылу сраженья

Им преградил дорогу отступленья!)

Жуан мой, не имея под рукой

Щита и Цезарю не подражая,

Увидел, что момент настал плохой,

Задумался, с трудом соображая,

И, как осел (метафорой такой

Я славного Гомера воскрешаю:

Для самого Аякса не нашел

Он лучшего сравненья, чем осел)."

Итак, Жуан, ослу уподобляясь,

Пошел вперед и не смотрел назад,

Скользя и поминутно натыкаясь

На трупы коченеющих солдат.

Слепительный пожар, переливаясь,

Горел вдали. И, ужасом объят,

Идальго мой, теряя направленье,

Не видел своего подразделенья.

В разгаре боя он найти не мог

Ни командира, ни полка, ни роты;

Куда они девались — знает бог

И, может быть, история пехоты.

Но верный случаи юноше помог.

Когда в пылу воинственной охоты

Он бросился неведомо куда

За славою, мерцавшей как звезда.

Не находя ни ротного, ни роты,

Он побежал куда глаза глядят;

Как путник, выбираясь из болота,

И огоньку блуждающему рад,

А моряки рассеянного флота

И к ненадежной пристани спешат,

Так мой герой, отвагой пламенея,

Бежал туда, где был огонь сильнее.

Он толком ничего не понимал:

В глазах темнело и в висках стучало,

Ужасный грохот разум оглушал,

И молния по жилам пробегала;

А сила, в клочья рвущая металл,

И небеса и землю сотрясала;

Ее придумал, дьяволам на страх,

Наш Роджер Бэкон — набожный монах!

Но тут Жуан колонну увидал.

Она в бою порядком поредела;

Отважный Ласси, бойкий генерал,

Повел солдат вперед настолько смело,

Что больше половины потерял.

Растаяла колонна до предела,

Осталась от нее в конце концов

Лишь горсточка отборных храбрецов.

И Джонсон тут же рядом оказался.

Он, говоря по правде, отступал,

Но, оглядевшись, быстро догадался,

Что из огня да в полымя попал.

Он, замечаю в скобках, не терялся

Их бегству никогда не прибегал,

За исключеньем случаев особых,

Когда храбриться попусту смешно бы.

Меж тем как безрассудный Дон-Жуан

Совсем один остался в гуще боя,

Как новичок своей отвагой пьян,

Наш бритт избрал решение иное;

Не то чтоб он боялся мусульман,

Но рассудил, что может и героя

В такой "Долине смерти" бросить в дрожь,

Тогда солдат уже не соберешь!

Как черти, мусульмане защищали

Великую твердыню Магомета:

Солдат дождем свинцовым поливали

Дома, редуты, стены, парапеты.

Укрытие надежное едва ли

Нашлось бы в этом городе, но где-то

Заметил егерей британец мой,

Жестокой перепуганных резней.

Он их окликнул, и, что очень странно,

Они тотчас откликнулись на зов,

Не так, как "духи бездн", о ком туманно

Нам Хотспер говорит, что голосов

Людских они не слышат. Джонсон рьяно

Ободрил присмиревших молодцов,

И, стадному инстинкту подчиняясь,

Они пошли за ним, не упираясь.

Мой Джонсон был герой не без заслуг,

Хотя его судьба не наделила

Фамилией, ласкающею слух,

Как имена Аякса иль Ахилла;

Он был достойный враг и верный друг,

Имел большую выдержку и силу

И истреблял противников порой,

Не суетясь, как подлинный герой.

Он даже и бежал-то в данном случае

Лишь в поисках людей, что вслед за ним

Пойдут вперед в огонь, почтя за лучшее

Его признать начальником своим.

Известно — страх влияет как шипучее

На многие желудки; мы спешим

В укрытие от грохота сраженья,

Чтоб дух перевести хоть на мгновенье.

Так Джонсон мой решил передохнуть,

Но он потом, конечно, собирался

Вернуться вновь на тот туманный путь,

Которого и Гамлет опасался…

Но Джек не беспокоился ничуть,

Он свойствами магнита отличался:

Придя в себя, он возвратился в бой

И всех увлек туда же за собой.

Им показалась со второго разу

Настолько страшной чертова игра,

Что впору позабыть любые фразы

О чести, орденах et cetera.

Солдат живет и дышит по приказу:

Услышав беспощадное "пора!",

Особенно раздумывать не надо,

В аду ли ты иль на пороге ада…

Они легли, как травы под косой,

Как урожай под градом, как серпами

Подрезанная рожь. Перед грозой

Бессильно жизни маленькое пламя,

А турки, разъяренные борьбой,

Их молотили сверху, как цепами,

И то и дело падали стрелки,

Спускать не успевавшие курки.

Отстреливались турки с бастиона,

Как дьяволы: сплошной свинцовый шквал

Сметал атаковавшие колонны,

Как пену с крутизны прибрежных скал.

Но Джонсон мой, фортуной охраненный,

Ни под какую пулю не попал;

Он, сам не зная как, вперед пробился

И на обратном скате очутился.

За ним еще четыре или пять,

А там и десять выбежали смело;

Теперь уж было нечего терять:

Земля вокруг гудела и горела.

Бежать гораздо легче, чем стоять;

Вперед или назад — не в этом дело!

И посему десяток храбрецов

Ворвался в Измаил в конце концов.

И тут они, к большому изумленью,

Узрели пресловутый палисад

Нелепое весьма сооруженье,

Невежества плачевный результат.

(Теперь береговые укрепленья

Построили отлично, говорят,

Голландцы и французы, — но недаром

Гордятся англичане Гибралтаром!)

Герои наши с легкостью могли

Укрыться под защитой палисада,

Построиться и по команде "пли!"

Обрушиться на турок без пощады

(Потом и палисад они снесли;

Больших трудов для этого не надо.)

Ну, словом, палисад, по мере сил,

Условия осады облегчил.

О первенстве бессмысленные споры

Рождают, миролюбию назло,

Союзных наций мелкие раздоры

О том, кому случайно повезло.

Британца оскорбляют разговоры,

Что будто бы враги при Ватерлоо

Почти что отлупили Веллингтона,

Да подоспели прусские колонны,

Что Блюхер, Гнейзенау и ряд других

На "^ер" и «ау» известных генералов

Французов окружили в самый миг.

Когда рука Фортуны задрожала;

Что Веллингтону якобы без них,

Быть может, никогда б не перепало

Ни орденов, ни денежных наград,

О коих все историки твердят.

Храни нам, боже, короля! Храни

И королей, а то народ, пожалуй,

Хранить их не захочет в наши дни

Ведь даже кляча, если досаждала

Ей сбруя и узда, как ни гони,

Брыкаться будет. Да, пора настала;

Народ почуял силу, посему

Быть Иовом не захочется ему.

Он хмурится, бранится, проклинает

И камешки швыряет, как Давид,

В лицо врага — потом топор хватает

И все кругом безжалостно крушит;

Тогда-то бой великий закипает;

Хоть мне война, как правило, претит,

Но только революция, наверно,

Избавит старый мир от всякой скверны.

Но возвратимся к делу. Мой Жуан

Ворвался смело, ловкий и проворный,

На парапет твердыни мусульман

Хотя не самым первым, но, бесспорно,

Одним из первых. Славы ураган

Его увлек; веселый и задорный,

Мой юноша держался храбрецом,

Хоть нежен был и сердцем и лицом.

Не он ли на груди красавиц страстных

Был, как дитя, пленителен и мил,

Не он ли в их объятьях ежечасно

Элизиум блаженства находил?

Для всякого любовника опасны

Минуты расставанья — говорил

Жан-Жак Руссо. Но моему герою

Всегда расстаться с милою игрою

Бывало жаль; красавиц покидал

Он под влияньем рока, или шквала,

Или родных — и каждый раз страдал,

И вот теперь судьба его послала

В ужасный бой, где пламя и металл

Убили состраданье, где пылала

Стихия буйной смерти; словно конь

Пришпоренный, он бросился в огонь.

Жуана кровь зажгло сопротивление;

Мы знаем, что на гонках, на бегах

Весьма легко подобное волненье

И в наших загорается сердцах.

На должном расстоянье, без сомненья,

Он ненавидел зверство, но в боях

Меняются характеры и страсти,

И наш порыв уже не в нашей власти.

Отважный Ласси был со всех сторон

Тесним и сжат. Увидев подкрепление,

Он был и рад, и очень удивлен;

Зато юнцов отважных появленье

С Жуаном во главе тотчас же он

Приветствовал, но только, к сожаленью,

Испанцем он Жуана не признал

И по-немецки речь свою сказал.

Язык немецкий был для Дон-Жуана

Не более понятен, чем санскрит,

Но уловил он, — что отнюдь не странно,

чем маститый воин говорит.

Свидетельством чинов его и сана

Являлись ленты, звезды, строгий вид,

Украшенные пышно грудь и плечи

И самый тон его любезной речи.

На разных языках сквозь шум и чад

Трудненько сговориться, думать надо,

Когда визжит картечь, дома горят

И стоны заглушают канонаду,

Когда в ушах бушуют, как набат,

Все звуки, характерные для ада,

И крик, и вой, и брань; под этот хор

Почти что невозможен разговор.

На то, что длилось меньше двух минут,

Потратил я две длинные октавы,

А бой ревел. Все бушевало тут

В агонии жестокой и кровавой.

Казалось, даже пушки устают

От грохота. И символ злой расправы

Над чувствами людскими — дикий вой,

Протяжный вопль стоял во мгле ночной.

Вот враг ворвался в город разоренный…

"Бог создал мир, а люди — города!"

Воскликнул Каупер — и вполне законное

А Тир и Ниневия, господа?

А Карфаген и стены Вавилона?

Исчезли, не осталось и следа!

Мы скоро все поймем, весьма возможно"

Что только жить в лесах вполне надежно.

Удачником убийца Сулла слыл;

Ему судьба сама давалась в руки.

По мне же всех людей счастливей был

Охотник Бун, который жил в Кентукки

За весь свой век он только и убил

Козу или медведя. Слез и муки

Не ведая, в спокойствии души

Он мирно жил в хранительной глуши

До старости глубокой. Преступленье

Не омрачало дум его простых;

Здоровье — верный друг уединенья

Немало дней беспечно — золотых

Ему дало; болезни и сомненья

Теснятся в клетках улиц городских,

А честный Бун провел в лесу и в поле

Лет девяносто — может быть, и боле.

И, что всего ценней, оставил он

Надолго память добрую по праву.

(Удел не всех прославленных имен

Без доброй славы что такое слава?

Пустой кабацкой песенки трезвон!)

Ни ревности, ни зависти лукавой

Не знал отшельник деятельный сей,

Дитя лесов и солнечных полей.

Людей он, правда, несколько чуждался,

Включая даже собственную нацию:

Чуть кто-нибудь в лесах его являлся,

Он удалялся в сильной ажитации.

По существу, он искренне боялся

Новейших форм и благ цивилизации,

Но, встретив человека одного,

По-братски он приветствовал его.

Он не был одинок; сыны природы

Вокруг него доверчиво росли.

Ни меч, ни брань, ни тайные невзгоды

Сей юный мир состарить не могли.

Не зная ни тоски, ни непогоды,

Они на лоне матери-земли

Хранили нравы вольного кочевья,

Свободные, как реки и деревья.

От карликовых жалких горожан

Их отличали мужество и сила,

Красивая походка, стройный стан

И простота души. Не превратила

Их мода в изощренных обезьян,

Их жадное стяжанье не томило,

И браться за ружье по пустякам

Ни разу не случалось их стрелкам.

Они трудились днем и сладко спали,

Когда спокойный вечер наступал;

Их ни разврат, ни роскошь не смущали,

Ни подкупа порок не обольщал;

Их сердца не тревожили печали,

Их светлый мир был и велик и мал,

В уединенье общины блаженной

Они вкушали радости вселенной.

Но полно о природе! Нужно мне

Напомнить о тебе. Цивилизация!

О битвах, о чуме, о злой вине

Тиранов, утверждавших славу нации

Мильонами убитых на войне,

О славе, генералах и реляциях,

Украсивших интимный кабинет

Владычицы шестидесяти лет.

Итак, отряды первые вбежали

В горящий осажденный Измаил;

Штыки и сабли яростно сверкали.

Неистово, собрав остатки сил,

Разбитый город турки защищали

Ужасный вой до неба доходил:

Кричали дети, женщины вопили

В густом дыму и тучах черной пыли.

Кутузов (тот, что позже одолел

Не без подмоги стужи Бонапарта)

Под Измаилом еле уцелел;

В пылу неукротимого азарта

С врагом и другом он шутить умел,

Но здесь была поставлена на карту

Победа, жизнь и смерть, — момент настал,

Когда и он смеяться перестал.

Он бросился отважно в наступленье

Через глубокий ров. А гренадеры,

Окрасив кровью мутное теченье,

Старались не отстать от офицера.

Тут перебили многих (к сожаленью,

Включая генерала Рибопьера),

И мусульмане русских смельчаков

Отбросили со стен обратно в ров.

И если бы неведомый отряд,

Случайно потерявший направленье,

Блуждая средь развалин наугад,

Не увидал ужасное скопленье

В кровавый ров поверженных солдат

И не явился к ним как избавленье,

То сам Кутузов, смелый весельчак,

Не выбрался б, я думаю, никак!

И вскоре те же самые герои,

Которые Кутузова спасли,

За ним вослед, не соблюдая строя,

Через ворота Килия вошли,

Скользя и спотыкаясь. Почва боя

Комки замерзшей глины и земли

Подтаяла к рассвету, размесилась

И в липкое болото превратилась.

Казаки (или, может, козаки?

Я не силен, признаться, в орфографии.

Вопрос об удареньях — пустяки;

Лишь тактика нужна да география!),

Наездники лихие, смельчаки,

Казаки плохо знали топографию.

Их турки загоняли в тупики

И там рубили попросту в куски.

Казаки под раскаты канонады

Достигли вала и неосторожно

Решили, что закончена осада

И грабежами заниматься можно.

Но турки им устроили засаду:

Они, гяуров пропустив безбожных

До бастионов, бросились на них

И беспощадно перебили их.

Внезапно атакованные с тыла,

Что очень неприятно для солдат,

Казаки тщетно напрягали силы

И все легли, как скошенные, в ряд.

Но, впрочем, груда трупов послужила

Отличной лестницей, и, говорят,

По трупам тем Есуцкого колонны

Прошли успешно в город побежденный.

Сей храбрый муж всех турок убивал

Ретиво, но и сам в пылу сраженья

Под саблю мусульманскую попал.

Всех турок обуяла жажда мщенья.

Кто больше в этой схватке потерял,

Я не решаюсь высказать сужденье;

Оплачивался жизнью каждый шаг,

И уступал врагу лишь мертвый враг.

Вторая наступавшая колонна

Не меньше пострадала, нужно знать,

Что пред атакой доблестной патроны

Не следует солдатам выдавать.

Любой солдат, патронами снабженный,

К штыку обычно медлит прибегать,


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная